Ирония судьбы

1 января 1976 года на советских телеэкранах был показан двухсерийный телефильм «Ирония судьбы, или С лёгким паром!».

Наверняка в сети уже появилась тысяча постов, посвящённых этой дате, и я не стану высказывать своё дилетантское мнение о художественных особенностях этой картины. Хочу рассказать о другом.

Как ни странно, я помню тот день в мельчайших подробностях. Мне двенадцать лет, и я, как любой советский пацан, люблю хоккей. В те дни две наши команды — ЦСКА и «Крылья Советов» — отправились в Северную Америку на игры с «канадскими профессионалами», как их называл главный телекомментатор страны Николай Озеров. И вот первого января транслировали матч между ЦСКА и «Монреаль Канадиенс».

Надо сказать, что, будучи заядлым болельщиком «Спартака», я армейцев не просто не любил, а искренне ненавидел. Хотя чувства эти следовало тщательно скрывать: добрая половина моего класса состояла из офицерских детей, а они и их родители, естественно, болели за ЦСКА.

Я не любил их по одной простой причине: хоть и был мал, но уже понимал несправедливость советского хоккея. ЦСКА имел право забирать любого понравившегося игрока из любой команды страны. Делалось это якобы в целях «укрепления сборной СССР». Отказаться игрок не мог — его официально призывали в армию, а уклонение было делом уголовно наказуемым. Хочешь не хочешь, а за ЦСКА играть будешь. Кроме того, на тот турнир армейцы «одолжили» лучших игроков из московского «Динамо», а «Крылья» — лучших спартаковцев. Это же почти сборные! Нечестно.

Как советский пионер, я был обязан болеть за наш коллектив, а как же иначе? Но когда началась трансляция и на экранах появились улыбающиеся канадцы с шикарными шевелюрами без шлемов, жующие недоступную нам жвачку, а диктор стал называть легендарные имена — Драйден, Савар, Лафлёр, Маховлич, Гейни — моё сердце дрогнуло. Я очень хотел, чтобы монреальцы победили!

А ещё в рекламных перерывах на всю арену звучала знакомая мелодия. У нас дома был катушечный магнитофон. Часть плёнок были моими — с записями ABBA и Teach-In, но были и те, что мне трогать запрещалось. Только папа мог их включать. Это были песни Высоцкого, Рубашкина и сестёр Берри. Вот одну из мелодий сестёр я и услышал в трансляции из Монреаля. Это была «Хава Нагила».

Когда я спрашивал, почему песни с отцовских плёнок никогда не звучат по радио, мне отвечали, что они либо «хулиганские», либо «еврейские». Выходит, в нашей стране нельзя, а в Монреале можно? А хулиганские? Вот такие мысли проносились в голове, пока я смотрел хоккей. Это был переломный момент: впервые я болел против советской команды. Пока ещё только из чувства протеста.

Игра закончилась, и тут родители говорят, что без четверти шесть будут показывать какой-то двухсерийный фильм. Но я и так провёл много времени у телевизора, поэтому обольщаться не стоило. Пришлось клятвенно заверить их, что завтра с самого утра уйду в парк на лыжах. Выпросил и уговорил, короче говоря.

С первых же минут фильма меня заворожила магия музыки. Я был потрясён. Нет, даже не сюжетом или игрой актёров, а именно стихами. Такая поэзия была мне неведома ни по школьной программе, ни по книгам из домашней библиотеки. Хотя, честно говоря, кто в том возрасте увлекается стихами? Я как раз открыл для себя Конан Дойла и Майн Рида: чопорность и строгая дедукция Холмса боролись во мне с безрассудством Мориса Джеральда.

А тут оказалось, что о любви можно писать не высокопарно, а простыми, но очень нужными словами. Что одна строка «Зимний день в сквозном проёме незадёрнутых гардин» может передать чувства лучше многотомных собраний сочинений. Я хотел читать такие стихи. Более того — я захотел научиться их писать.

Фильм закончился. Разумеется, я не запомнил имён поэтов из титров, а от самих стихов в памяти остались лишь обрывки: «Со мною вот что происходит: ко мне мой старый друг не ходит...» «За наши не-гулянья под луной, за солнце не у нас над головами...»

Когда через месяц фильм показали снова, я уже был готов: все песни записал на плёнку, имена авторов занёс в тетрадку. Начался поиск. Живи я в столице, нашёл бы их быстро. Но я жил в маленьком городке на севере Украины, куда в доинтернетную эру информация доходила со скрипом.

Молоденькая библиотекарша в гарнизонном Доме офицеров долго вертела листок, читала имена вслух, но помочь не могла. — Киршон? Львовский? Аронов? Да нет таких поэтов! Если бы они существовали, я бы знала. Видишь, сколько книг в библиотеке? Ты что-то напутал, — сказала она и, фыркнув, добавила: — Аронов — поэт, надо же такое придумать!

Скажи ей кто тогда, что через тринадцать лет Александр Яковлевич Аронов отберёт несколько стихотворений стоящего перед ней мальчика для поэтической страницы «Московского комсомольца», она бы не поверила. Да и я, впрочем, тоже.

Пройдут годы, прежде чем я узнаю о трагических судьбах Цветаевой и Киршона, о травле Пастернака. Прежде чем научусь отличать «официального» Евтушенко от того, чьи стихи заставляют думать о душе. Во время одной из встреч с Евгением Александровичем уже здесь, в Америке, я рассказал ему, как искал его сборник, а мне всё предлагали «Казанский университет». Ему эта история понравилась.

Честно говоря, я никогда не смотрю «Иронию судьбы» на Новый год. Этот фильм невозможно воспринимать фоном к суете. Я включаю его, когда мне нужно погрустить под музыку Таривердиева, посмотреть в сотый раз на крупные планы и метель, которая в Техасе кажется действительно сказочной. Подумать о жизни, вспомнить тех, кого нет рядом...

Тот день, 1 января 1976 года, изменил мою жизнь навсегда. И я благодарен за это Эльдару Рязанову. Жаль, что не успел сказать это при его жизни, но верю, что он читает все наши фейсбуки откуда-то сверху, жизнерадостно смеётся и грустит вместе с нами.

А еще первого января 2026 года исполнится 45 лет со дня показа по советскому Центральному телевидению фильма "О бедном гусаре замолвите слово", но это уже, как говорят в концовках лирических кинолент, совсем другая история.